Ченстоховская икона Божией Матери – помощь молящим несмотря ни на что. Матка боска ченстоховска


Ченстоховская икона Божией Матери: сила, неподвластная векам

Ченстоховская икона Божией Матери является одной из наиболее почитаемых святынь православного, а также католического мира. Перед святым образом произносят молитвы православные и римо-католики. Христиане восточного образца поминают образ 6 (19) марта, а католики – 26 августа. Известны другие имена, данные образу:

  • Божия Матерь Ченстоховская;
  • в Польше – Ченстоховска Матка Боска;
  • в тропаре его назвали «Непобедимая победа»;
  • из-за потемнения лика Богоматери – «Черная Мадонна»;
  • «Ясногорская».

Кроме того, икона Ченстоховской Божией Матери имеет важное значение, она является заступницей всей Польши. Жители страны нарекли ее «Королевой Польши», дарующей помощь, утешение и спасение защитникам этих земель.

Согласно древнему преданию, чудодейственный образ был написан в Иерусалиме, в Сионской горнице. Это одна из 70 знаменитых богородичных икон, принадлежащих кисти евангелиста Луки. Сегодня каждый христианин слышал об иконе Божией Матери. Ченстоховская реликвия находится в польском городе (Ченстохова), в монастыре на холме Ясна Гура. Ежегодно сюда прибывают десятки тысяч верующих, чтобы выразить свое преклонение святому лику, искренне молиться, попросить помощи для важных дел, вымолить избавление от несчастья, исцеление.

Описание Ченстоховской иконы Божией Матери

Ченстоховская икона написана на деревянной доске размерами 1222x822x35 мм. Такой иконописный тип изображения называют Одигитрия. Богородица написана по пояс, на руках у нее Отрок-Христос. Левая рука Марии указывает на Иисуса, символизм в значении – он единственный путь спасения. Правая рука Спасителя поднята жестом благословления. Левая же – держит закрытую книгу, что говорит: все знания в руках Божьих. На иконе есть несколько разрезов (практически на щеке Богоматери), полученных от удара саблей.

Ченстоховская икона

Изображение соответствует византийскому стилю написания, хотя некоторые черты Ченстоховской иконы Божией Матери напоминают западную традицию. Такими представляются цвета одежд, золотые лилии. Лики Матери, Младенца более мягкие, чем на традиционных русских православных образах.

Раннее письменное описание иконы принадлежит Яну Длугошу. Он поэтично называет Деву Марию «Королевой Света» с прекрасным ликом, изображенным на зелено-голубом фоне с бирюзовым оттенком. Одежда Младенца Иисуса преимущественно цвета кармина. Над челом Приснодевы виднеется небольшая шестиконечная звезда. Облачения Матери – темно-синие, украшены золотыми лилиями. Широкие нимбы вокруг глав Богоматери, а также Ее Сына, золотисто-желтого цвета контрастируют с потемневшими красками иконы.

История образа

Ченстоховская икона Божией Матери написана Лукой (создателем Евангелия от Луки) на материале, имеющем непосредственное отношение к жизни Иисуса, его человеческой семьи, Марии с Иосифом. Это была доска от их обеденного стола.

Приход к власти в Риме императоров-язычников привел к преследованиям, гонениям первых адептов христианского учения. Поэтому в 67 году, чтобы уберечь икону, ее прятали в катакомбах, пещерах местечка Пелла. Так на три века чудесный лик оказался скрытым от людей. Елена Константинопольская, мать первого правителя, уверовавшего истине Иисуса Христа, для поисков Креста Господня отправила посланников к Иерусалиму. Мудрость, величие, чистая вера императрицы настолько покорила христиан Святого Города, что те передали ей в дар (в 326 году) святую икону Божьей Матери (Ченстоховской). Образ хранился в дворцовой часовне Константинополя почти 500 лет.

Икона в храме

Появление иконы в русских землях

Существуют различные версии появления Ченстоховской иконы Божией Матери на Руси.

  1. Согласно первой, образ попал в славянские земли благодаря великим просветителям Кириллу и Мефодию. Икона была взята ими как благословительница дел сподвижников, а также помощница народам и странам, постигающим знания Евангельской истины.
  2. Вторая теория утверждает, что творением евангелиста Луки в X веке благословили греческую царевну Анну на брак с киевским князем-просветителем Владимиром. Невеста привезла икону в столицу. Князь распорядился установить образ в первой русской церкви, построенной из камня, – Десятинной. Там он находился до 1240 года. А когда Киев был осажен войском хана Батыя, икону Богородицы тайно вывезли в Белз ко Льву I. Или же Ченстоховская Матерь Божия могла попасть в Белз благодаря браку русской княжны с князем галицким или польским. Такой союз традиционно благословляли наиболее ценной фамильной иконою.
  3. Возможно, икона была подарена галицкому князю Льву I Даниловичу (основателю города Львова), а затем привезена из Константинополя непосредственно в Белз. Ценный образ поместили в церкви замка города Белз (упоминание о нем содержит «Повесть временных лет»).

Святыня явила верующим много чудес. Православные получали ответы на свои молитвы, обращения к иконе, ценили, чтили ее.

Как икона попала в Польшу

С завоеванием польским королем Казимиром III Великим земель Галиции (1310-1370 годы) святой образ Богородицы был вывезен из Белза вместе со многими другими православными святынями, передан монахам-католикам из монастыря св. Павла близ Ченстохова.

Есть иная версия, объясняющая, как последним местом владения чудотворной иконой стала Польша. Замок Белз находился в долгой осаде татар. Тяжело пришлось его защитникам, командовал которыми князь Владислав Опольчик. Силы иссякли, казалось, замок обречен. Решил Владислав прибегнуть к Высшей помощи – вынес святой образ на крепостную стену, при этом читая акафист к Пресвятой Богородице. Одна татарская стрела попала в образ, из раны потекла кровь. Сразу непроглядный густой туман покрыл вражеское войско, ничего не было видно. Воспользовавшись моментом, защитники бросили последние силы и победили. Противник обратился бежать.

После этого Владислав решил перенести чудотворную икону в более безопасное Ополье (Силезия). Но этому не суждено было свершиться – страх, растерянность овладели князем. Он преклонил колени и стал истово молиться образу Заступницы. Видение пришло к нему во сне – Дева Мария повелела переправить святыню на Ясную Гору, недалеко от Ченстоховы. Со временем князь Владислав построил на указанной горе обитель, а затем передал лик Богородицы монахам (1382 год). С того времени образ находится именно там, почему и получил имя Ченстоховский.

Ченстоховская святыня

Ченстоховская икона Пречистой бережно хранится в самом сердце Святогорского монастыря – это Капелла Девы Марии. Небольшое здание впервые соорудили из дерева в 1384 году. В начале XVI века из королевской казны были выделены средства на возведение другого помещения, которое перестроили (1644 год) в трехнефную часовню. Икону украсили рамкой из серебра, вставили в алтарь черного дерева. Заботясь о сохранности, а также безопасности сокровища, образ Богоматери полностью закрывают специальной панелью («затвором») из серебра.

Под торжественные звуки органа Ченстоховскую икону открывают, чтобы паломники могли ее увидеть и помолиться. Но рассмотреть вблизи образ и приложиться к лику невозможно, он установлен высоко над престолом.

Исследователи имеют разные мнения о происхождении иконы, её возрасте. Некоторые утверждают, что хранящийся в Капелле Девы Марии образ переписан, а оригинального изображения совсем не осталось. Никто не отрицает факт обновления иконы, которое производили в Средние века. Монастырская книга паулинов содержит подробное описание данного процесса. К сомнениям подталкивает информация, что при реставрации используется темперная краска, которая не может быть наложена на ту, связующим веществом которой являлся расплавленный воск (энкаустика).

Все сомнения ученых развеивает главный аргумент – череда чудес, которые происходят от иконы много веков, ни разу не прервалась. Именно в Средние века (после обновления лика иконы) произошло нападение гуситов на монастырь. Разбойники разбили строения, собрали ценности и стали их вывозить, в том числе и чудодейственный образ Богоматери. Но воз с награбленным не шелохнулся. Лошади не могли сдвинуться с места. Один из преступников, наслышанный о силе иконы, сбросил её на землю и ударил по лику саблей. Наказание пришло немедленно. Разбойники погибли. Но после этого случая на лике Великой Заступницы появились два глубоких пореза как напоминание о чуде и назидании людям с темными помыслами.

Ченстоховская икона Богоматери

О посещении православными католической мессы

Не надо думать, что стоит отказаться от паломничества к Ченстоховской иконе Божией Матери из-за того, что образ находится в католическом храме. Древняя святыня написана до разделения церквей, поэтому она принадлежит православным в той же мере, что и католикам.

В Ясногорском монастыре вы услышите гимн Царице Небесной, который исполняют 36 ченстоховских колоколов через каждые 15 минут. Ясногорский справочный центр помогает паломникам, независимо от их национальности, языка и конфессии. Православные посетители, зная, что священное место и икона находятся в руках латинян, не принимают участия в их обрядах и молитвах. В 21:00 колокола призывают верующих на молитву («Ясногорский призыв»). В это время в последний раз открывается лик чудотворной иконы. Православные паломники в молчании могут поклониться дорогой святыне, читая акафист, тропарь Ченстоховской иконе Божией Матери или иную молитву, обращенную к ней.

Поклониться и обратиться с молитвами к образу Заступницы Девы Марии приезжали императоры России: Петр I, Александр I и Николай I. Когда война с Наполеоном (1813 год) привела русскую армию к монастырю на Ясной Горе, его настоятель подарил список Ченстоховского образа военачальникам. Поднесенная икона хранилась в Казанском соборе Санкт-Петербурга, ее называли «символом победы русского оружия». Но, к сожалению, этот образ был утерян после переворота 1917 года.

Коронование чудодейственной иконы

Тысячелетия святыня являет миру чудеса, о чем монахами ведутся записи на страницах особой книги. Уже шесть столетий подробно фиксируются свидетельства и благодарности от всех получивших ответы на сложные вопросы и помощь в делах. 1716-й стал годом, когда ясногорскими монахами было подано прошение Риму о короновании знаменитого образа. После рассмотрения и одобрения просьбы понтификом Климентом ХI (1717 год) в присутствии 200 тысяч паломников икона была коронована. Праздничное возложение корон на главы Иисуса и Его Матери было символичным. Оно утвердило чудотворность, особую значимость иконы.

Списки Ченстоховской иконы Божией Матери

Предание повествует, православный мир оплакивал святыню (икону Божьей Матери), когда она покидала русскую землю. Недалеко от городка Турковицы, у рощи, люди заприметили удивительное сияние – явился новый чудотворный образ, из глаз которого текли слезы. Это была точная копия Ченстоховского. Список Турковицкой Богоматери был обретен Вознесенской церковью города Кривой Рог, потом перенесен во Спасо-Преображенский собор.

Икона Богоматери

Кроме списка Ченстоховской иконы Божьей Матери Казанского собора (Санкт-Петербург), было известно около 11 копий чудотворного образа. Одна из них – Ченстоховская-Сокольская – стала знаменита тем, что изобразилась сама на чистом холсте. Перед этим художник пытался написать копию, но безуспешно.

В средине XIX века Киево-Печерская лавра обрела чудесным способом список Ченстоховской иконы Божией Матери. Эта копия славилась тем, что отвечала просьбам и молитвам верующих об исцелении больных.

Один из чудодейственных списков образа Ченстоховской Божьей Матери находится в Спасо-Преображенской церкви Хмелевского монастыря (Беларусь). 300-летняя икона написана на холсте. Она смогла уцелеть при пожаре, причем часовня сгорела полностью. После владелец реликвии имел откровение. Он построил Спасо-Преображенскую церковь (с. Хмелево), которая существует до сегодня. Прихожане храма свидетельствуют, что икона обладает исцеляющей силой, помогает от разных болезней. Православные приезжают издалека, чтобы поклониться и просить о милости Заступницу. Много раз икону хотели украсть, но она снова и снова оказывалась на своем месте.

Помощь и заступничество от Царицы Небесной

Перед иконами люди молятся и просят о помощи. Тот, кто посещал на Ясной Горе Ченстоховскую икону Божией Матери, отметит, что своими глазами видел материальные подтверждения чудесных исцелений. Прямо у образа люди оставляли костыли и уходили самостоятельно, приносили с благодарностью подвески, изображающие исцеленный орган.

Все мы, женщины и мужчины, хотим счастья, молимся и мечтаем о том, что нужнее для каждого. Перед ликом Богоматери просим о:

  • благополучном путешествии и возвращении;
  • исцелении от тяжелых болезней;
  • взаимопонимании и семейном счастье;
  • защите от врагов;
  • мире и разрешении конфликтов;
  • мудрости;
  • спасении;
  • милосердии.

Свидетельства подтверждают – заступничество и милость чудотворного образа Ченстоховской Божией Матери по молитвам подарит исцеление от болезней душевных и физических: пьянства, наркомании, бесплодия, рака. Владычица милостиво защищает каждого, кто с чистыми помыслами и надеждой просит у нее помощи.

obikonah.ru

Икона Божией Матери Ченстоховская

Кондак 1

Взбранной Воеводе, Спасительнице земли Русския, похвальное приносим пение. Ты же, Мати царя Небесного от всякия избави напасти страну нашу и от всех скорбей и бед свободи зовущих: Радуйся, Заступнице Усердная, избави нас от всякого зла и сотвори чудо спасения.

Икос 1

Ангельский собор на Небеси немолчно воспевает Тя, Владычице, и мы земнороднии, притекающе ко иконе Твоей чудотворней, святым Лукою писанной, вопием Ти сице: Радуйся, Мати Света Невечерняго; Радуйся, Духа Святага Обитель Священная; Радуйся, светлое благодати Познание; Радуйся, Ангельских Сил Ликование; Радуйся, Купино неопально горящая; Радуйся, Господа Сил вечно Зрящая; Радуйся, Неувядаемый Цвете нетления; Радуйся, Образе Христова Воскресения; Радуйся, Заступнице Усердная, избави нас от всякого зла и сотвори чудо спасения.

Кондак 2

Видяще благочестие и веру святыя царицы Елены, обретшей Крест Честный Господень во Иерусалиме, даровала еси ей, о, Богомати, и икону Свою, чрез верных служителей Своих сохраненную от лет древних, да молятся пред нею выну людие, поюще: Аллилуиа.

Икос 2

Разумевше святая царице Елено, яко образ сей есть благословение Божие граду царствующему, поставиша е тамо в церкви соборней, идеже мнози от него исцеления прияша, поюще Матери Божией похвалы сицевыя: Радуйся, Чаше, черплющая вечную радость; Радуйся, Источниче, изливающий неизреченную сладость; Радуйся, Чертоже Рая краснейший; Радуйся, Вертограде Христов славнейший; Радуйся, Духа Святаго Селение; Радуйся, врагов Божией Правды Посрамление; Радуйся, духовною радостию нас Утешающая; Радуйся, с верою Тя призывающих, не посрамляющая; Радуйся, Заступнице Усердная, избави нас от всякого зла и сотвори чудо спасения.

Кондак 3

Сила Вышняго храняше икону Твою, Богомати, во дни ересей от поругания, и от лютых иконоборцев погубления, и от рук варварских пленения, яко Самей Ти быти Хранительницей христианом, поющим Сыну Твоему и Богу: Аллилуиа.

Икос 3

Имуще сокровище святыя иконы Твоея, святии Кирилле и Мефодие просветиша земли славянсткии светом веры христианский, да уведят язычницы Бога истиннаго и прославят Матерь Божию тако: Радуйся, Державная наша строительнице; Радуйся, Всесильная Победительнице; Радуйся, Свободительнице пленных; Радуйся, Покровительнице обремененных; Радуйся, Ходатаица за всю Вселеную; Радуйся, Дарующая жизнь нетленную; Радуйся, идольского служения Избавление; Радуйся, с Богом наше примирение; Радуйся, Заступнице Усердная, избави нас от всякого зла и сотвори чудо спасения.

Кондак 4

В бурныя дни смут и нестроений, спасаше икона Твоя, Пресвятая Дево, всех притекающих к ней и обретаху вси от Тебе покров и заступление вопиюще благодарными сердцы: Аллилуиа.

Икос 4

Слышаще и зряще чудеса, являемыя от иконы Твоея, Пресвятая Богородице, князне русстии храниша от рода в род святыню сию, молящеся пред нею умиленно: Радуйся, Агнца и Пастыря Мати Нетленная; Радуйся, Дево преблагословенная; Радуйся, Матернюю любовь нам являющая; Радуйся, ризою честною всех покрывающая; Радуйся, благ вечных Надеждо верная; Радуйся, Молитвеннице наша усердная; Радуйся, Судии Всеправедного Умоление; Радуйся, грехов всех наших Прощение; Радуйся, Заступнице Усердная, избави нас от всякого зла и сотвори чудо спасения.

Кондак 5

Боготечне шествуя изо града во град Руси Червонныя икона Твоя Пресвятая Богородице, повсюду являше славу твою и Сына Твоего, Христа Бога нашего, вопиющим Ему людем: Аллилуиа.

Икос 5

Видеша житилие града Белза грозное нападение агарян, изнесоша икону Твою чудотворную, Пресвятая Дево, на стогны града своего и молящеся с верою Ти о заступлении, Ты же ускорила еси тогда на помощь им, да зовут Ти: Радуйся, милости Свои на нас изливающая; Радуйся, Владыку Умилостивляющая; Радуйся, иконою Твоею от бед Сохранение; Радуйся, христиан православных Спасение; Радуйся, злые дела Запинающая; Радуйся, милосердие нам Являющая; Радуйся, страны Российския Утешение; Радуйся, Церкви Христовой священное Украшение; Радуйся, Заступнице Усердная, избави нас от всякого зла и сотвори чудо спасения.

Кондак 6

Проповедаху всюду людие о дивнем заступлении Твоем, яко егда нечестивии татарове стрелою уязвиша на иконе изображение Пречистаго Лика Твоего, тогда внезапу тьма и помрачение найде нань и друг друга убиваху тыя, бежаще вспять, вернии же зряще чудо сие, пояху Господу хваление: Аллилуиа.

Икос 6

Возсия благодать и мрак исчезе и возвысися рог людей христианстких, яко Ты, Богомати, укреплявши веру православную, чудесьми и знаменьми от святыя иконы Твоея являемыми человецем, молящимся тако: Радуйся, от нашествия иноплеменников предивно избавляющая; Радуйся, от плена и поражения спасающая; Радуйся, агарянскою стрелою пронзенная; Радуйся, Мати и Дево Неизреченная; Радуйся, молящимся токи чудес источающая; Радуйся, печаль на радость прелагающая; Радуйся, ключу Царствия Небеснаго; Радуйся, Помощнице жития честнаго; Радуйся, Заступнице Усердная, избави нас от всякого зла и сотвори чудо спасения.

Кондак 7

Хотяще оставити икону Свою во граде Ченстохове, сделала еси возок с иконою недвижимым, егда нецыя злочестивия тщахуся исхитити ю из града, христиане же обретше и образ Твой неукраденным, возопияше Богу: Аллилуиа.

Икос 7

Новое чудо, на устрашение нечестивих явила еси тогда от образа Твоего Пречистая, поразивши слепотою и скорою смертию богохульников, иже икону Твою мечем уязвиша и на три части разсекоша, мы же икону сию чтуще вопием Ти: Радуйся, Матерь Божия закланная; Радуйся, от начала веков Предъизбранная; Радуйся, Путеводительнице к Небу первейшая; Радуйся, всех Ангельских Сил честнейшая; Радуйся, милосердая всех Мати; Радуйся, неисчерпаемый Сосуд благодати; Радуйся, просящим помощь являющая; Радуйся, доброе житие устрояющая; Радуйся, Заступнице Усердная, избави нас от всякого зла и сотвори чудо спасения.

Кондак 8

Странно бысть войску свейскому видети, яко непобедимое доселе грозное воинство их побеждено бысть внезапу близ града Ченстохова, идеже чудотворная икона Богоматери стояше, пред нею же людие не преставаху пети: Аллилуиа.

Икос 8

Всем молящимся и притекающим ко иконе Твоей Скорая Помощнице являешися, Пресвятая Дево, якоже древле, тако и ныне заступавши и охранявши почитающих Тя, приими и сия похвалы от нас: Радуйся, Совета неизреченнаго Таиннице; Радуйся, благодати Божией Сокровищнице; Радуйся, иноплеменных ратей Одоление; Радуйся, от убиения и разорения Спасение; Радуйся, горняго и дольняго мира Всецарице; Радуйся, всяческих благ подательнице; Радуйся, от врагов и бед избавление; Радуйся, непрестанное человек удивление; Радуйся, Заступнице Усердная, избави нас от всякого зла и сотвори чудо спасения.

Кондак 9

Всякий пол и возраст возвеселися зряще, егда царь русский Петр молебное пение пояше перед иконою Богоматери, памятующе, яко образ сей бысть некогда достояние царское и князей русских, восхваляше пред ними Господа и Матерь Его песнию: Аллилуиа.

Икос 9

Весь мир христианский покрывавши омофором милости Своея, на помощь скоро к нам притекавши, купно со угодники Божии и святителем Николаем за нас перед Богом ходатайствуеши, вонми и ныне гласу молений наших перед образом Твоим: Радуйся, светом истины нас Озаряющая; Радуйся, руце Твои за ны моляшася Простирающая; Радуйся, Бога и человека Соединившая; Радуйся, смертное естество бессмертием Просветившая; Радуйся, верных душ Услаждение; Радуйся, душепагубных дел Удаление; Радуйся, благочестивых христиан Окормительнице; Радуйся, смиренномудрых благая Вседержительнице; Радуйся, Заступнице Усердная, избави нас от всякого зла и сотвори чудо спасения.

Кондак 10

Спасти хотя род человечь, Богомати, от тьмы неверия и заблуждения, яви миру свет веры Православныя и токмо воинству русскому подаде одолети крепость, идеже икона Ея чудотворная стояше, пред нею же воспе благодарственно: Аллилуиа.

Икос 10

Стена нератуема и ограждение твердое, Ты еси верным людем русским почитающим Тя, о, Божия Мати, яко во мнозех списках со иконы Ченстоховския являвши благоволение Свое, просимое подаеши и гнев Божий отвращавши от поющих Ти: Радуйся, Державу Российскую Устрояющая; Радуйся, под нозе Царя Православного вся Покаряющая; Радуйся, Обличающая учения душевредныя; Радуйся, Призревающая на молитвы смиренныя; Радуйся, в печалех и бедах Утешение; Радуйся, от нечаянные смерти Спасение; Радуйся, Дарующая Победы верным; Радуйся, Венчающая венцем нетленным; Радуйся, Заступнице Усердная, избави нас от всякого зла и сотвори чудо спасения.

Кондак 11

Пение воспеваем и хвалу приносим Ти, о, Пресвятая Дево, молимся пред иконою Твоею, на ней же зрим язвы, руками нечестивых человек нанесенныя, от наших же прегрешений незаживляемыя, к Богу взываем, имуще Тя о нас Ходатаицу: Аллилуиа.

Икос 11

Светоявленная икона Твоя сияет чудесы, даже и доднесь, являя нам милость Твою, яко многажды тщахуся людие сокрыти вапы различными уязвление Пречистаго Лика Твоего, на сей иконе живописанного, но всуе трудишася изографы, яко паки проступаху язи, ихже мы грехми нашими и беззаконьми наносим Ти, но отпусти нам вся, Дево, и помилуй зовущия: Радуйся, крепкое Веры Забрало; Радуйся, чудес Христовых Начало; Радуйся, Врат Райских Отверзение; Радуйся, тайны Божией всесильное Проявление: Радуйся, приятное молитвы Кадило; Радуйся, носящего вся Носило; Радуйся, людскими грехми Истерзанная; Радуйся, в любви Божией Утвержденная; Радуйся, Заступнице Усердная, избави нас от всякого зла и сотвори чудо спасения.

Кондак 12

Благодатию покрый нас, о, Пресвятая Дево, исходящею от дивныя иконы Твоея, предстательством Твоим спаси и помилуй страну Русскую, в ней же во дни древния чудесы многими просияла еси и яви нам, молящимся пред образом Твоим, чудо спасения, поющим Сыну Твоему и Богу: Аллилуиа.

Икос 12

Поюще пение похвальное усты недостойными, уповаем на милость Божию и Твое, о, Богомати, заступление и ходатайство за нас, грешных, пред Господем, яко да дарует державе русстей на супостаты одоление, от иноплеменных поган свобождение, царя православного во охранение и к Царствию Небесному путевождение, и выну буди с нами, зовущим Ти: Радуйся, огнем Божественным Всепросвещающая; Радуйся, мрак греха Отгоняющая; Радуйся, жестокости наших сердец Умягчение; Радуйся, заблудших на путь спасения Возвращение; Радуйся, Стено Нерушимая; Радуйся, Победо Непобедимая; Радуйся, Небеси и земли Украшение; Радуйся, Надеждо нашего Воскресения; Радуйся, Заступнице Усердная, избави нас от всякого зла и сотвори чудо спасения.

Кондак 13

О, Всепетая Мати, рождшая всех святых святейшее Слово, призри ныне на Царство Твое земное и умоли Господа Вседержителя, да не внидет в суд с нами, но да подаст нам грехов оставление, от ига бесовскаго свобождение и Святой Руси Воскресение, вопиющим Богу верою: Аллилуиа. Аллилуиа. Аллилуиа.

(Этот кондак читается трижды, затем икос 1 и кондак 1) 

Молитва Пресвятой Богородице перед Ея иконой, именуемой «Ченстоховская»

О, Всемилостивая Госпоже, Царице Богородице, от всех родов избранная и всеми роды небесными и земными ублажаемая! Воззри милостивно на предстоящия пред святою иконою Твоею люди сия, усердно молящиеся Тебе и сотвори предстательством Твоим и заступлением у Сына Твоего и Бога нашего, да никтоже отыдет от места сего упования своего тощ и посрамлен в надежде своей; но да приимет кийждо от Тебе вся по благому изволению сердца своего, по нужди и потребе своей, во спасение души и во здравие телу. Моли, Милосердая Владычице, пренебеснаго Бога, да присно церковь свою святую соблюдет, вышним своим благословением архиереев наших православных укрепит, миром оградит и святей своей церкви целых, здравых, честных, долгодействуюших и право правящих слово своея истины дарует, от всех же видимых и невидимых врагов со всеми православными христианы милостивно избавит и во Православии и твердей вере до конца веков неотступно и неизменно сохранит. Призирай благосердием, Всепетая, и призрением милостиваго Твоего заступления на все царство наше Всероссийское, царствующия грады наша, град сей и святой храм сей, и излей на ня богатыя Твоя милости, Ты бо еси всесильная Помощница и Заступница всех нас. Приклонися к молитвам и всех раб Твоих, притекающих зде ко святей иконе Твоей сей, услыши воздыхания и гласы, ими же раби Твои молятся во святем храме сем. Аще же и иноверный, и иноплеменник, идя и проходя зде, помолится, услыши, чадолюбивая Госпоже, и сего человеколюбие и милостивно соделай, яже к помощи ему и ко спасению. Ожесточенныя же и разсеянныя сердцы своими во странах наших на путь истины настави. Отпадшия от благочестивыя веры обрати и паки сопричти святей Твоей Православней кафолической церкви. В семействах людей всех и во братии нашей мир огради и соблюди, в юных братство и смиренномудрие утверди, старость поддержи, отрочество настави, мужество умудри, сирыя и вдовицы заступи, утесненныя и в скорбех сущия утеши и охрани, младенцы воспитай, болящия уврачуй, плененныя свободи, ограждая ны выну от всякаго зла благостию Твоею и утеши милостивным Твоим посещением и всех благодеющих нам. Даруй же, Благая, земли плодоносие, воздуху благорастворение и вся, яже на пользу нашу, дары благовременныя и благопотребныя, всемощным своим предстательством пред Всесвятою Живоначальною Троицею, купно со святыми избранными угодниками Ея Кириллом и Мефодием. Прежде отшедшия отцы и матери, братия и сестры наша, и вся от лет древних припадавшия ко святей иконе Твоей сей упокой в селениях святых, в месте светле, в месте злачне, в месте покойне, идеже несть печаль и воздыхание. Егда же приспеет и наше от жития сего отшествие и к вечной жизни преселение, предстани нам, Преблагословенная Дево, и даруй христианскую кончину живота нашего безболезненну, непостыдну, мирну и Святых Тайн причастну, да и в будущем веце сподобимся вси, купно со всеми святыми, безконечныя блаженныя жизни во царствии возлюбленнаго Сына Твоего, Господа и Спаса нашего Иисуса Христа, Ему же подобает всякая слава, честь и поклонение во веки веков. Аминь.

azbyka.ru

Матка боска Ченстоховска. До Берлина

Матка боска Ченстоховска

Операция развивается поистине молниеносно. Вряд ли гитлеровская армия, объединившая под своими разбойничьими знаменами армии своих вассальных государств, когда-либо наступала такими темпами и с такими результатами, каких достигли войска фронта во второй половине января 1945 года. После артиллерийского наступления враг так и не оправился. Две танковые армии ворвались в проломы и, оставив позади все, что уцелело из немецких сил, понеслись вперед. Одна, держа курс на северо-запад, на город Ченстохову, другая — на север, в обход большого города Кельце, в лесах под которым когда-то я безнадежно пытался завязать контакты с польскими партизанами.

Москва уже дала победные салюты и за Кельце в за Ченстохову, но освобождение этих городов я позорно прозевал, не отметив этих обстоятельств в моей газете ни строчкой.

Прозевал по причинам уважительным. Однако вряд ли с ними посчитается генерал Галактионов, обычно он не прощал своим корреспондентам таких проколов. И виновата в этом моем проколе, как ни странно, ченстоховская богоматерь, или, как ее называют поляки, матка боска Ченстоховска.

Наши танковые соединения, освободив Ченстохову, понеслись дальше. Стрелковые части за ними, естественно, не поспевают. Между двумя слоями наступающих войск образовалась незаполненная пустота, и вот в этом-то промежутке и движутся, отступая, остатки разбитых немецких частей. И надо сказать, организованно движутся, правда сторонясь шоссейных дорог и больших населенных пунктов. Словом, образовалось то, что на военном языке называется "слоеный пирог".

А тут разведчики принесли известие о коварной провокации, замысленной гитлеровским командованием и осуществленной какой-то эсэсовской частью. В Ченстохове существует знаменитый Ясногурский монастырь, а в нем вот уже много столетий хранится чтимая всеми католиками мира икона божьей матери, считающаяся чудотворной. Поляки с гордостью говорят даже, что это вторая по значимости святыня после раки святого Петра, хранимой в римском соборе.

И вот разведчики сообщили, что эсэсовцы заминировали монастырскую церковь, заложив под нее огромный заряд взрывчатки с дистанционным взрывателем. Расчет такой. Когда город будет занят Красной Армией, взрыв разворотит церковь и погребет икону. Вина падет на наши части, и против них обратится проклятье всего многочисленного католического мира.

Маршал Конев, начавший свою военную службу с комиссарских постов, оценил все последствия такой провокации.

Опытный офицер, как раз тот самый подполковник Николаев, который только что вернулся от словацких, партизан, получил приказ вылететь в Ченстохову. Приземлиться. Связаться с комендатурой. Мобилизовать любую проходящую мимо саперную часть, выставить у монастыря охрану, в монастырь никого не впускать, кроме саперов, разминировать церковь и сохранять строжайший Порядок. Не знаю уж, простят ли меня в «Правде», но, пользуясь старой дружбой с Николаевым, я упросил его захватить меня в этот полет.

Уже вдвоем мы уламывали опытнейшего пилота из эскадрильи связи штаба фронта забрать нас обоих. Уговорили, а потом, пока пилот со штурманом прокладывал по карте новую для него трассу до Ченстоховы, Николаев сообщил мне печальные вести.

— В горах на походе умер Ян Шверма. Доконал-таки его туберкулез. Вымокли мы там все. Одежда на ветру обледенела. На первой же стоянке, до которой мы добрались, в какой-то избушке лесорубов он, сбросив мокрое, грелся у огонька и все надсадно кашлял… Знаешь ведь, как он кашлял: отвернется, загородится ладонями, только и видишь, как плечи вздрагивают… Впрочем, продолжал работать, провел с Осмоловым совещание командиров, потом еще чем-то занимались. Лег спать поздно, а утром уже не встал. Можно сказать, на ходу умер. Хотели его тело нести, но где же? Дороги-то сейчас в горах окаянные, и самолет не вызовешь — кругом скалы… Там его и похоронили…

Не сразу оправился я от этой вести. Перед глазами сразу встал этот высокий человек с длинным худым лицом и пронзительным взглядом, с густым румянцем, болезненно пылавшим на висках и щеках.

Это Коммунист с большой буквы.

— А как Осмолов, Егоров?

— Как всегда, в трудах. Скучать им не приходится… Осмолов, между прочим, плакал, когда Шверму хоронили.

Я попытался представить себе плачущим этого знаменитого партизанского вожака — маленького, белокурого, голубоглазого, в его высокой, трубой, папахе, с мягким юмором в глазах. Не вышло. С виду он был покладистый, с тихим голосом, но глаза всегда были тверды, как и решения, которые он принимал, и команды, которые отдавал.

— И еще для тебя тяжелая новость: деревню Балажу, ту самую, что тебя по первости приютила, гитлеровские каратели сожгли — партизанское селение. Всю, до последнего дома… И мужиков, которых в ней застали, всех расстреляли. Даже подростков.

— А старчку Милан? Тот, что мне сапоги пожертвовал?

— Не знаю… Чего не знаю, того не знаю. Человек оттуда, догнавший нас в горах, говорил, что тем, кто был на лесосеке, все-таки удалось спастись… А был ли среди них твой Милан, сказать не могу… Ну не горюй, не горюй — война.

Но на этом тяжелые вести не исчерпывались.

— Генералы Гальян и Виест сдались немцам, — продолжал рассказывать Николаев. — И их обоих повесили. Впрочем, так надо было и ожидать. Вот она, джентльменская война, на которую рассчитывал Виест. Даже не расстреляли, а повесили… Гальяна-то, между прочим, жалко. Он был искренний человек и хороший словак. Да и этот лондонский стратег тоже, по-своему, конечно, честный солдат…

Оставив меня размышлять, Николаев заторопил летчика:

— Семен, а пора бы. Хватит над картой колдовать. Матка боска нас заждалась. Рассердится, погоду испортит, вот и кружи тогда.

Мы втиснулись вдвоем на одноместное штурманское сиденье, и самолет, немного потарахтев по земле, не без труда оторвал лыжи от мокрого, набрякшего снега. Вскоре мы пролетели над участком прорыва. Сверху он на довольно большую глубину напоминал поле, на котором неистовствовали какие-то гигантские кабаны. Деревья обезглавлены, изломаны, расщеплены. Потом пошла лесная чаща, и где-то примерно через полчаса полета увидели мы на дорогах, пробитых сквозь зелень, движущиеся на запад войска в чужой серо-зеленой форме. И было странно видеть, как при появлении маленькой нашей машины, которую немцы насмешливо звали «каффемюлле» — "кофейная мельница", солдаты сбегали с дорог, маскировались в кустах. В нас не стреляли. Это явно была одна из разбитых на сандомирском плацдарме частей, что откатывалась вслед за нашими танками на запад. По привычке Николаев отметил местонахождение части на карте, хотя вряд ли у него была близкая возможность связаться из Ченстоховы со штабом.

Танкистов мы, разумеется, не догнали. Только видели все время следы их гусениц, они, эти следы, и вывели нас к Ченстохове. Богоматерь, видимо, все же на нас рассердилась за опоздание: город был окутан оттепельным туманом. Он еле вырисовывался во влажной шевелящейся мгле, и, кружась над ним в поисках посадочной площадки, мы вдруг увидели шпиль колокольни, возникшей из мглы справа от нас. Крест был даже выше, чем мы летели, Подходящую площадку нашли за вокзалом. Сели. Помогли летчику развернуть самолет, раскрутить винт, а потом, взвалив на плечи рюкзаки, с автоматами в руках двинулись в город.

Право же, за линией фронта, в краю повстанцев, мы чувствовали себя спокойнее и увереннее, чем в этом освобожденном уже городе, в тылу нашей танковой армии, к которому двигались отступающие неприятельские группировки. Однако до места добрались, комендатуру нашли. Красный флаг развевался над каким-то массивным зданием, похожим на склад, с толстенными, в метр стенами и узкими, забранными железной решеткой окнами, в которых стояли два станковых пулемета, державшие под прицелом площадь. Комендант — молодой капитан, загорелый грузин — был в танкистском комбинезоне, при двух револьверах; один висел у него впереди, а другой сзади. Казалось, он вылез из машины, только что побывавшей в бою, — так судорожно напряженно было его лицо. Он знал, конечно, что неприятельские группы приближаются с востока, знал и готовился их встретить. Для того и поставил в амбразурах пулеметы, а внутри помещения в углах комнаты аккуратно сложил гранаты.

В комендатуру сначала нас и не пустили. Комендант долго рассматривал нас в стекло двери, затем вышел к нам с расстегнутой кобурой на животе. Только тщательно проверив документы и полномочия Николаева, он подобрел, пригласил нас в свой кабинет — чулан со сводчатым потолком, где половину помещения занимал письменный стол. Капитан даже извинился перед нами за свою излишнюю осторожность.

— Хуже чем в окружении, ей-богу. В городе ни нас, ни их. Это как во втором действии "Любови Яровой", а любители пограбить в таких обстоятельствах всегда найдутся, Здесь, доложили мне, появились власовцы. В нашей форме. У них от немцев задание грабить, безобразничать, насиловать, чтобы потом все свалить на Красную Армию, потому я так в ваших документах и ковырялся.

Он был умница, этот танкист-грузин, в прошлом аспирант одного из тбилисских институтов. Выполняя приказ командующего, он уже взял под охрану культурные ценности этого древнего города. Икону Ченстоховской богоматери тоже охранял, выставив у ворот монастыря круглосуточный караул. Вошел в контакт с игуменом, приславшим к нему монаха-курьера.

— Как же вы с ним разговариваете? На каком языке?

— А на французском. Мы оба знаем французский. Но это так, для шику. Поляки, что постарше, в большинстве своем русский знают. А этот игумен — хитрющий старикан. Завести с нами добрые отношения ему выгодно… Насчет языковых контактов не беспокойтесь, у него там среди его павлинов есть такой брат Сикст, глубокий старик. Он по-русски лучше нас с вами, чешет, этот старый павлин.

— Павлин? Что значит, павлин?

— А они сами себя так называют. Они в ордене Святого Павла, вот и зовут себя павлинами. Этот Сикст на рояле играет и литературу русскую хорошо знает. Пушкина наизусть целыми стихотворениями шпарит.

Комендант серьезно воспринял вашу миссию, усилил охрану, сам съездил с нами в монастырь, познакомил с настоятелем, человеком очень респектабельной внешности и самых светских манер.

Нам здорово повезло. Через город на запад в этот день проходил парк мостовиков. Связались с их командиром, инженером-подполковником. Он выделил нам в помощь старшего сержанта Королькова, по его словам, "сапера милостью божьей", специалиста по разминированию. Корольков, худой, с какими-то соломенными усиками, будто приклеенными к его загорелому лицу, без особого труда отыскал место, где немцы заминировали алтарь, и толково расставил с лопатами целую команду павлинов, выделенную ему на помощь отцом-настоятелем. Словом, дела наладились, и комендант дал в отведенную вам келью нитку полевого телефона.

К нам же был прикомандирован этот самый образованный брат Сикст, действительно говоривший по-русски так чисто и красиво, как говорили интеллигенты прошлого века. Это был старик лет восьмидесяти. Высокий, прямой, с лицом, будто обтянутым пергаментом, на котором, однако, какой-то своей жизнью жили серые, быстрые, как мышки, глаза. Из-под рясы у него торчали худые ноги в каких-то длинных клоунских башмаках. Вероятно, для того, чтобы завоевать наши симпатии, он рассказал нам свою весьма романтическую историю. В начале века он был преподавателем русской литературы и языка в аристократической женской гимназии имени императрицы Марии в Варшаве. Играл на рояле, пел. И тут черт его дернул увлечься ученицей старшего класса, родовитой панночкой графского звания. Она ответила ему взаимностью. Разыгрался скандал. Молодого учителя с треском вытолкали из гимназии. Его возлюбленную отправили в Париж, где срочно выдали замуж за какого-то обнищавшего французского аристократа. А незадачливый учитель пошел в монахи и при пострижении принял имя Сикст. Ну чем не сюжет для сентиментальной оперетты Кальмана?

Не знаю уж, выдумал ли брат Сикст эту историю или она произошла в действительности, бог его знает. Но одно было несомненно; он был русофил, говорил по-русски с изяществом и ради нас даже проявил свои музыкальные способности. В малой церкви монастыря стояла фисгармония. Аккомпанируя себе, он приятным голосом спел нам сначала "Аве Мария", потом «Варшавянку» и наконец… "Очи черные".

Наша миссия чрезвычайно осложняется тем, что в трапезной монастыря лежат на излечении… немецкие раненые. Братия пользует их, по мере умения лечит. Рвут свои простыни и наволочки на бинты. Щиплют бельевую ветошь, делая из нее перевязочный материал, который называется корпией. Так вот, когда мы познакомились с игуменом, первое, о чем он нас попросил, было — не расстреливать этих пленных. Мы сначала удивились, потом даже обиделись: разве русские когда-нибудь расстреливали раненых — и в первую мировую и в эту войну?

— Нет, нет, паны офицеры, мы знаем, сколько зла причинили вам германцы, знаем, что это зло нельзя простить, что кровь ваша, пролитая на просторах России, взывает к мести. Но умоляем вас именем Христа, всемогущего и божьей матери; будьте милосердны.

Мы были милосердны по мере возможности. Но так как среди немецких раненых были и ходячие, прыгавшие на костылях, пришлось поставить часового и у двери трапезной.

Понемногу дела налаживались. Найдя, где именно заложена взрывчатка, сержант Корольков установил, что это авиационные бомбы и что их немало. Опасаясь, что помимо дистанционного взрывателя немецкие саперы поставили миноловушки, он решил вести раскоп так, чтобы подойти к минам, так сказать, с тыла. Сейчас павлины, заткнув за пояс полы своих ряс, с отменным усердием копают землю и разбирают фундамент, а Корольков посиживает на груде земли, подложив под себя дощечку, наблюдая за работой, и отдает команды, которые, как ни странно, монахи понимают.

— Отойдите вы, пожалуйста, от греха подальше, — мрачновато сказал он нам с Николаевым. — Наше дело такое: всю войну со смертью под одной шинелкой спим. Этим, братьям… — Он с усмешкой показал на своих монастырских помощников: — Им бог помогает, а вам к чему рисковать. А мины-то он, сволочь, точно под алтарь подложил, под самый контрфорс с расчетом на эту икону.

— А вы ее видели?

— Ну как же не видеть, первым делом сходил глянуть, из-за чего головой рискую. Жиденькая, между прочим эта богоматерь. Старая какая-то. У нас в селе в церкви и то красивше намалевана, ей-ей.

Мы с Николаевым переглянулись. Впечатление сапера о знаменитой иконе вполне совпало с нашим. Образ мадонны, этого воплощения юной чистой красоты населяет все храмы христианского мира. Среди них Ченстоховская, по-моему, самая будничная — усталая немолодая женщина с темным изможденным лицом, прижимающая к себе, как кажется, не сына, а внука. К тому же шрам на щеке. Икона старинная. Риза на ней поразительной чеканки, и она, и все вокруг усыпано алмазами и драгоценными камнями, сверкающими в полумраке, из которого икону высвечивает желтое мерцание восковых свечей. Но все это не сообщает ей обаяния. Просто не понимаю, в чем сила, которая в течение многих веков привлекает к ней сонмы паломников чуть ли не со всего мира. Признаюсь, мы с Николаевым, бывшие комсомольцы и, разумеется, безбожники, на долю которых неожиданно выпало участие в спасении этой религиозной реликвии, уходили от иконы разочарованными: как предмет искусства, она, по-нашему, не очень, конечно, компетентному заключению, большой цены не имела.

Сикст, должно быть, получил от отца-настоятеля наказ всячески опекать и ублажать нас, ну и, вероятно, наблюдать за нами. Он неотступно следовал за нами, угощал и рассказами и музыкой. А вечером, после того как Николаев, проверив ход работы и осмотрев посты, возвратился, мы нашли в моей очень комфортабельной келье на столе еду и питье в каких-то затейливых графинчиках — монастырские настойки бог знает каких давних годов. Со вкусом пообедали, но к графинчикам прикасались осторожно. Заметив это, наш опекун по-своему понял такую скромность и, чтобы показать, что питье не отравлено, лихо хлопнул по стопке из каждого графинчика. Это были сладкие ароматные напитки, отдаленно отдававшие то черной смородиной, то малиной, то рябиной, но знакомые запахи приглушал в них аромат неведомых трав.

Напитки оказались довольно крепкими. Святой отец — глаза у него заблестели, замаслились — разболтался.

— Мы с вами интеллектуалы, — заявил он вдруг, когда Николаев ушел проверить ход работ и мы с ним остались одни. Он, очевидно, исключал моего друга из этого сословия. — Мы с вами элита. Соль земли, братья по духу. Вы ведь атеист, да? Все вы атеисты… В бога не верите? Совсем не верите? Ну, знаете, напрасно, вы очень обеднили этим свой мир. Но это ваше дело. Не смею спорить. Я тоже не верю в этих деревянных богов, в эти ярмарочные святые чудеса. В этом монастыре я сорок лет и до сих пор никак це привыкну видеть, как мужики и бабы, крестясь и шепча молитвы, на четвереньках подползают к иконе. Зрелище не для интеллектуалов. Отрыжка средневековья… Но матка боска. — Он наклонился ко мне и, дыша в ухо ароматом настоек, зашептал: — О, это совсем другое. Вам она не показалась, нет?

Старик не слышал, не мог слышать нашего разговора с сапером Корольковым, при нем мы об иконе вообще не говорили. Как только он догадался?

— Нет, отчего же, — дипломатично промямлил я. — Просто не разбираюсь я в иконах.

— Не понравилась, — упрямо твердил он, — Не понравилась и не могла понравиться, потому что вы ее не видели, потому что она не хотела вам показаться…

— Как это, не хотела показаться? — внезапно спросил Николаев, тихо возникший в дверях и слышавший последние слова. Он был прямо с улицы, на ресницах его сверкали растаявшие снежинки. — Как это так не показалась? — настаивал Николаев, и в узеньком карем глазу его, в том, который был поуже вследствие контузии, запрыгали веселые чертики. — Она не показалась нам, потому что мы безбожники, да? Как это несправедливо с ее стороны. Религиозные фашисты, у которых на пряжках ремней написано "С нами бог", хотели вон ее уничтожить, она им ничего не сделала. Безбожники, рискуя жизнью, ее спасают, а она им, видите ли, не желает показываться. Где же справедливость, святой отец? Наоборот, мы вправе рассчитывать на самый радушный прием с ее стороны… Кстати, у ваших евангелистов были более широкие взгляды, чем у вас, отец Сикст. Иисуса-то Христа, по их легенде, открыли иноземные волхвы, наверняка безбожники. Они ведь не были ни иудеями, ни, конечно, христианами, ибо христиан тогда не существовало. И потом волхвование — это самая безбожная профессия. Так ведь выходит по вашему святому писанию?

— А вы знаете святое писание?

— Знаю, — ответил Николаев.

Брат Сикст заерзал на стуле, поднялся.

— Пардон. Я должен поговорить с отцом-настоятелем, — сказал он.

— Сидите. У вас игумен — администратор что надо. Ему докладывать нечего. Ваши павлины к нему через каждые десять минут бегают информировать… Он в курсе…

Брат Сикст с видимым удивлением смотрел на безбожника, знакомого с религиозными легендами.

— На все воля всевышнего, — заявил он не очень уверенно.

— А тридцать шесть авиационных бомб, заложенных под алтарь, которые сейчас ваши монахи извлекают из-под собора, это тоже по его воле?

— Что, уже раскопали минный заряд?

— Раскопали. Обезвредили. Сейчас ваши павлины вытаскивают бомбы из-под алтаря. — И, обращаясь ко мне, Николаев пояснил: — Там их уж целый штабель лежит, этих бомб. Если бы взорвались, тут бы и кирпичей не собрать, Ух, молодец этот старый солдат. Я его данные записал.

— Так взрыва не будет? — сложив сухие руки на груди, наш собеседник, глядя на стоявший в нише стены крест, творил молитву. Потом снова попытался встать. — Нет-нет, об этом я должен доложить отцу-настоятелю сейчас же. Мы должны принести молитву. Как имя этого вашего солдата?

— Константин. Молитесь за раба божьего Константина, — усмехнулся Николаев. — Без него никакой бы бог вам не помог, и не видать бы вам вашей церкви. Мы этого Константина к ордену представим, а вы молитесь себе, вреда ему от этого не будет. Спасая вас, действовал по писанию: отдай живот свой за друзи своя… Или у вас, у католиков, этого в писании нету?

Последняя рюмка явно оказалась для святого отца лишней. Он как-то сбросил свою интеллектуальность, сидел, выставив из-под рясы тощие ноги в клоунских башмаках, добродушно улыбался и уважительно поглядывал на нас.

— Пардон, миль пардон, господа. Имею срочную физиологическую надобность.

Он вышел нетвердой походкой. Николаева монастырские наливки не взяли. У него был озабоченный вид. И в самом деле, несколько тонн бомб с неразряженными взрывателями лежат возле самой церкви. В госпитале — раненые немцы, а где-то там лесами идут и, может быть, подбираются к городу разбитые неприятельские части, которые мы видели с самолета. Связь только с комендатурой. И сил никаких, кроме тех ребят из танкового десанта, которых выделил нам комендант.

— О чем он тут тебе брехал? О чудесах каких-то? Хитрый, между прочим, старичина. А в общем-то симпатяга. Так о чем он?

Я рассказал. И когда Сикст, по-видимому, справив свою "физиологическую надобность", вернулся к столу, Николаев, глядя ему в глаза, спросил:

— Ну, святой отец, расскажите-ка, как ваша богоматерь показываться может.

К удивлению нашему, Сикст с готовностью встал.

— Пойдемте. Не берите шапки, через двор идти не придется.

Но все-таки мы пошли через двор, где, властвуя над всем, светил щедрый месяц. У главного храма трудились монахи. Сказав часовому пароль, мы открыли дверь и вошли в полутьму, освещенную десятками мерцающих свечей, выхватывающих из мрака пьедестал, на котором, сверкая драгоценным окладом, стояла знаменитая икона.

librolife.ru

Читать онлайн электронную книгу До Берлина - 896 километров - Матка боска Ченстоховска бесплатно и без регистрации!

Операция развивается поистине молниеносно. Вряд ли гитлеровская армия, объединившая под своими разбойничьими знаменами армии своих вассальных государств, когда-либо наступала такими темпами и с такими результатами, каких достигли войска фронта во второй половине января 1945 года. После артиллерийского наступления враг так и не оправился. Две танковые армии ворвались в проломы и, оставив позади все, что уцелело из немецких сил, понеслись вперед. Одна, держа курс на северо-запад, на город Ченстохову, другая — на север, в обход большого города Кельце, в лесах под которым когда-то я безнадежно пытался завязать контакты с польскими партизанами.

Москва уже дала победные салюты и за Кельце в за Ченстохову, но освобождение этих городов я позорно прозевал, не отметив этих обстоятельств в моей газете ни строчкой.

Прозевал по причинам уважительным. Однако вряд ли с ними посчитается генерал Галактионов, обычно он не прощал своим корреспондентам таких проколов. И виновата в этом моем проколе, как ни странно, ченстоховская богоматерь, или, как ее называют поляки, матка боска Ченстоховска.

Наши танковые соединения, освободив Ченстохову, понеслись дальше. Стрелковые части за ними, естественно, не поспевают. Между двумя слоями наступающих войск образовалась незаполненная пустота, и вот в этом-то промежутке и движутся, отступая, остатки разбитых немецких частей. И надо сказать, организованно движутся, правда сторонясь шоссейных дорог и больших населенных пунктов. Словом, образовалось то, что на военном языке называется "слоеный пирог".

А тут разведчики принесли известие о коварной провокации, замысленной гитлеровским командованием и осуществленной какой-то эсэсовской частью. В Ченстохове существует знаменитый Ясногурский монастырь, а в нем вот уже много столетий хранится чтимая всеми католиками мира икона божьей матери, считающаяся чудотворной. Поляки с гордостью говорят даже, что это вторая по значимости святыня после раки святого Петра, хранимой в римском соборе.

И вот разведчики сообщили, что эсэсовцы заминировали монастырскую церковь, заложив под нее огромный заряд взрывчатки с дистанционным взрывателем. Расчет такой. Когда город будет занят Красной Армией, взрыв разворотит церковь и погребет икону. Вина падет на наши части, и против них обратится проклятье всего многочисленного католического мира.

Маршал Конев, начавший свою военную службу с комиссарских постов, оценил все последствия такой провокации.

Опытный офицер, как раз тот самый подполковник Николаев, который только что вернулся от словацких, партизан, получил приказ вылететь в Ченстохову. Приземлиться. Связаться с комендатурой. Мобилизовать любую проходящую мимо саперную часть, выставить у монастыря охрану, в монастырь никого не впускать, кроме саперов, разминировать церковь и сохранять строжайший Порядок. Не знаю уж, простят ли меня в «Правде», но, пользуясь старой дружбой с Николаевым, я упросил его захватить меня в этот полет.

Уже вдвоем мы уламывали опытнейшего пилота из эскадрильи связи штаба фронта забрать нас обоих. Уговорили, а потом, пока пилот со штурманом прокладывал по карте новую для него трассу до Ченстоховы, Николаев сообщил мне печальные вести.

— В горах на походе умер Ян Шверма. Доконал-таки его туберкулез. Вымокли мы там все. Одежда на ветру обледенела. На первой же стоянке, до которой мы добрались, в какой-то избушке лесорубов он, сбросив мокрое, грелся у огонька и все надсадно кашлял… Знаешь ведь, как он кашлял: отвернется, загородится ладонями, только и видишь, как плечи вздрагивают… Впрочем, продолжал работать, провел с Осмоловым совещание командиров, потом еще чем-то занимались. Лег спать поздно, а утром уже не встал. Можно сказать, на ходу умер. Хотели его тело нести, но где же? Дороги-то сейчас в горах окаянные, и самолет не вызовешь — кругом скалы… Там его и похоронили…

Не сразу оправился я от этой вести. Перед глазами сразу встал этот высокий человек с длинным худым лицом и пронзительным взглядом, с густым румянцем, болезненно пылавшим на висках и щеках.

Это Коммунист с большой буквы.

— А как Осмолов, Егоров?

— Как всегда, в трудах. Скучать им не приходится… Осмолов, между прочим, плакал, когда Шверму хоронили.

Я попытался представить себе плачущим этого знаменитого партизанского вожака — маленького, белокурого, голубоглазого, в его высокой, трубой, папахе, с мягким юмором в глазах. Не вышло. С виду он был покладистый, с тихим голосом, но глаза всегда были тверды, как и решения, которые он принимал, и команды, которые отдавал.

— И еще для тебя тяжелая новость: деревню Балажу, ту самую, что тебя по первости приютила, гитлеровские каратели сожгли — партизанское селение. Всю, до последнего дома… И мужиков, которых в ней застали, всех расстреляли. Даже подростков.

— А старчку Милан? Тот, что мне сапоги пожертвовал?

— Не знаю… Чего не знаю, того не знаю. Человек оттуда, догнавший нас в горах, говорил, что тем, кто был на лесосеке, все-таки удалось спастись… А был ли среди них твой Милан, сказать не могу… Ну не горюй, не горюй — война.

Но на этом тяжелые вести не исчерпывались.

— Генералы Гальян и Виест сдались немцам, — продолжал рассказывать Николаев. — И их обоих повесили. Впрочем, так надо было и ожидать. Вот она, джентльменская война, на которую рассчитывал Виест. Даже не расстреляли, а повесили… Гальяна-то, между прочим, жалко. Он был искренний человек и хороший словак. Да и этот лондонский стратег тоже, по-своему, конечно, честный солдат…

Оставив меня размышлять, Николаев заторопил летчика:

— Семен, а пора бы. Хватит над картой колдовать. Матка боска нас заждалась. Рассердится, погоду испортит, вот и кружи тогда.

Мы втиснулись вдвоем на одноместное штурманское сиденье, и самолет, немного потарахтев по земле, не без труда оторвал лыжи от мокрого, набрякшего снега. Вскоре мы пролетели над участком прорыва. Сверху он на довольно большую глубину напоминал поле, на котором неистовствовали какие-то гигантские кабаны. Деревья обезглавлены, изломаны, расщеплены. Потом пошла лесная чаща, и где-то примерно через полчаса полета увидели мы на дорогах, пробитых сквозь зелень, движущиеся на запад войска в чужой серо-зеленой форме. И было странно видеть, как при появлении маленькой нашей машины, которую немцы насмешливо звали «каффемюлле» — "кофейная мельница", солдаты сбегали с дорог, маскировались в кустах. В нас не стреляли. Это явно была одна из разбитых на сандомирском плацдарме частей, что откатывалась вслед за нашими танками на запад. По привычке Николаев отметил местонахождение части на карте, хотя вряд ли у него была близкая возможность связаться из Ченстоховы со штабом.

Танкистов мы, разумеется, не догнали. Только видели все время следы их гусениц, они, эти следы, и вывели нас к Ченстохове. Богоматерь, видимо, все же на нас рассердилась за опоздание: город был окутан оттепельным туманом. Он еле вырисовывался во влажной шевелящейся мгле, и, кружась над ним в поисках посадочной площадки, мы вдруг увидели шпиль колокольни, возникшей из мглы справа от нас. Крест был даже выше, чем мы летели, Подходящую площадку нашли за вокзалом. Сели. Помогли летчику развернуть самолет, раскрутить винт, а потом, взвалив на плечи рюкзаки, с автоматами в руках двинулись в город.

Право же, за линией фронта, в краю повстанцев, мы чувствовали себя спокойнее и увереннее, чем в этом освобожденном уже городе, в тылу нашей танковой армии, к которому двигались отступающие неприятельские группировки. Однако до места добрались, комендатуру нашли. Красный флаг развевался над каким-то массивным зданием, похожим на склад, с толстенными, в метр стенами и узкими, забранными железной решеткой окнами, в которых стояли два станковых пулемета, державшие под прицелом площадь. Комендант — молодой капитан, загорелый грузин — был в танкистском комбинезоне, при двух револьверах; один висел у него впереди, а другой сзади. Казалось, он вылез из машины, только что побывавшей в бою, — так судорожно напряженно было его лицо. Он знал, конечно, что неприятельские группы приближаются с востока, знал и готовился их встретить. Для того и поставил в амбразурах пулеметы, а внутри помещения в углах комнаты аккуратно сложил гранаты.

В комендатуру сначала нас и не пустили. Комендант долго рассматривал нас в стекло двери, затем вышел к нам с расстегнутой кобурой на животе. Только тщательно проверив документы и полномочия Николаева, он подобрел, пригласил нас в свой кабинет — чулан со сводчатым потолком, где половину помещения занимал письменный стол. Капитан даже извинился перед нами за свою излишнюю осторожность.

— Хуже чем в окружении, ей-богу. В городе ни нас, ни их. Это как во втором действии "Любови Яровой", а любители пограбить в таких обстоятельствах всегда найдутся, Здесь, доложили мне, появились власовцы. В нашей форме. У них от немцев задание грабить, безобразничать, насиловать, чтобы потом все свалить на Красную Армию, потому я так в ваших документах и ковырялся.

Он был умница, этот танкист-грузин, в прошлом аспирант одного из тбилисских институтов. Выполняя приказ командующего, он уже взял под охрану культурные ценности этого древнего города. Икону Ченстоховской богоматери тоже охранял, выставив у ворот монастыря круглосуточный караул. Вошел в контакт с игуменом, приславшим к нему монаха-курьера.

— Как же вы с ним разговариваете? На каком языке?

— А на французском. Мы оба знаем французский. Но это так, для шику. Поляки, что постарше, в большинстве своем русский знают. А этот игумен — хитрющий старикан. Завести с нами добрые отношения ему выгодно… Насчет языковых контактов не беспокойтесь, у него там среди его павлинов есть такой брат Сикст, глубокий старик. Он по-русски лучше нас с вами, чешет, этот старый павлин.

— Павлин? Что значит, павлин?

— А они сами себя так называют. Они в ордене Святого Павла, вот и зовут себя павлинами. Этот Сикст на рояле играет и литературу русскую хорошо знает. Пушкина наизусть целыми стихотворениями шпарит.

Комендант серьезно воспринял вашу миссию, усилил охрану, сам съездил с нами в монастырь, познакомил с настоятелем, человеком очень респектабельной внешности и самых светских манер.

Нам здорово повезло. Через город на запад в этот день проходил парк мостовиков. Связались с их командиром, инженером-подполковником. Он выделил нам в помощь старшего сержанта Королькова, по его словам, "сапера милостью божьей", специалиста по разминированию. Корольков, худой, с какими-то соломенными усиками, будто приклеенными к его загорелому лицу, без особого труда отыскал место, где немцы заминировали алтарь, и толково расставил с лопатами целую команду павлинов, выделенную ему на помощь отцом-настоятелем. Словом, дела наладились, и комендант дал в отведенную вам келью нитку полевого телефона.

К нам же был прикомандирован этот самый образованный брат Сикст, действительно говоривший по-русски так чисто и красиво, как говорили интеллигенты прошлого века. Это был старик лет восьмидесяти. Высокий, прямой, с лицом, будто обтянутым пергаментом, на котором, однако, какой-то своей жизнью жили серые, быстрые, как мышки, глаза. Из-под рясы у него торчали худые ноги в каких-то длинных клоунских башмаках. Вероятно, для того, чтобы завоевать наши симпатии, он рассказал нам свою весьма романтическую историю. В начале века он был преподавателем русской литературы и языка в аристократической женской гимназии имени императрицы Марии в Варшаве. Играл на рояле, пел. И тут черт его дернул увлечься ученицей старшего класса, родовитой панночкой графского звания. Она ответила ему взаимностью. Разыгрался скандал. Молодого учителя с треском вытолкали из гимназии. Его возлюбленную отправили в Париж, где срочно выдали замуж за какого-то обнищавшего французского аристократа. А незадачливый учитель пошел в монахи и при пострижении принял имя Сикст. Ну чем не сюжет для сентиментальной оперетты Кальмана?

Не знаю уж, выдумал ли брат Сикст эту историю или она произошла в действительности, бог его знает. Но одно было несомненно; он был русофил, говорил по-русски с изяществом и ради нас даже проявил свои музыкальные способности. В малой церкви монастыря стояла фисгармония. Аккомпанируя себе, он приятным голосом спел нам сначала "Аве Мария", потом «Варшавянку» и наконец… "Очи черные".

Наша миссия чрезвычайно осложняется тем, что в трапезной монастыря лежат на излечении… немецкие раненые. Братия пользует их, по мере умения лечит. Рвут свои простыни и наволочки на бинты. Щиплют бельевую ветошь, делая из нее перевязочный материал, который называется корпией. Так вот, когда мы познакомились с игуменом, первое, о чем он нас попросил, было — не расстреливать этих пленных. Мы сначала удивились, потом даже обиделись: разве русские когда-нибудь расстреливали раненых — и в первую мировую и в эту войну?

— Нет, нет, паны офицеры, мы знаем, сколько зла причинили вам германцы, знаем, что это зло нельзя простить, что кровь ваша, пролитая на просторах России, взывает к мести. Но умоляем вас именем Христа, всемогущего и божьей матери; будьте милосердны.

Мы были милосердны по мере возможности. Но так как среди немецких раненых были и ходячие, прыгавшие на костылях, пришлось поставить часового и у двери трапезной.

Понемногу дела налаживались. Найдя, где именно заложена взрывчатка, сержант Корольков установил, что это авиационные бомбы и что их немало. Опасаясь, что помимо дистанционного взрывателя немецкие саперы поставили миноловушки, он решил вести раскоп так, чтобы подойти к минам, так сказать, с тыла. Сейчас павлины, заткнув за пояс полы своих ряс, с отменным усердием копают землю и разбирают фундамент, а Корольков посиживает на груде земли, подложив под себя дощечку, наблюдая за работой, и отдает команды, которые, как ни странно, монахи понимают.

— Отойдите вы, пожалуйста, от греха подальше, — мрачновато сказал он нам с Николаевым. — Наше дело такое: всю войну со смертью под одной шинелкой спим. Этим, братьям… — Он с усмешкой показал на своих монастырских помощников: — Им бог помогает, а вам к чему рисковать. А мины-то он, сволочь, точно под алтарь подложил, под самый контрфорс с расчетом на эту икону.

— А вы ее видели?

— Ну как же не видеть, первым делом сходил глянуть, из-за чего головой рискую. Жиденькая, между прочим эта богоматерь. Старая какая-то. У нас в селе в церкви и то красивше намалевана, ей-ей.

Мы с Николаевым переглянулись. Впечатление сапера о знаменитой иконе вполне совпало с нашим. Образ мадонны, этого воплощения юной чистой красоты населяет все храмы христианского мира. Среди них Ченстоховская, по-моему, самая будничная — усталая немолодая женщина с темным изможденным лицом, прижимающая к себе, как кажется, не сына, а внука. К тому же шрам на щеке. Икона старинная. Риза на ней поразительной чеканки, и она, и все вокруг усыпано алмазами и драгоценными камнями, сверкающими в полумраке, из которого икону высвечивает желтое мерцание восковых свечей. Но все это не сообщает ей обаяния. Просто не понимаю, в чем сила, которая в течение многих веков привлекает к ней сонмы паломников чуть ли не со всего мира. Признаюсь, мы с Николаевым, бывшие комсомольцы и, разумеется, безбожники, на долю которых неожиданно выпало участие в спасении этой религиозной реликвии, уходили от иконы разочарованными: как предмет искусства, она, по-нашему, не очень, конечно, компетентному заключению, большой цены не имела.

Сикст, должно быть, получил от отца-настоятеля наказ всячески опекать и ублажать нас, ну и, вероятно, наблюдать за нами. Он неотступно следовал за нами, угощал и рассказами и музыкой. А вечером, после того как Николаев, проверив ход работы и осмотрев посты, возвратился, мы нашли в моей очень комфортабельной келье на столе еду и питье в каких-то затейливых графинчиках — монастырские настойки бог знает каких давних годов. Со вкусом пообедали, но к графинчикам прикасались осторожно. Заметив это, наш опекун по-своему понял такую скромность и, чтобы показать, что питье не отравлено, лихо хлопнул по стопке из каждого графинчика. Это были сладкие ароматные напитки, отдаленно отдававшие то черной смородиной, то малиной, то рябиной, но знакомые запахи приглушал в них аромат неведомых трав.

Напитки оказались довольно крепкими. Святой отец — глаза у него заблестели, замаслились — разболтался.

— Мы с вами интеллектуалы, — заявил он вдруг, когда Николаев ушел проверить ход работ и мы с ним остались одни. Он, очевидно, исключал моего друга из этого сословия. — Мы с вами элита. Соль земли, братья по духу. Вы ведь атеист, да? Все вы атеисты… В бога не верите? Совсем не верите? Ну, знаете, напрасно, вы очень обеднили этим свой мир. Но это ваше дело. Не смею спорить. Я тоже не верю в этих деревянных богов, в эти ярмарочные святые чудеса. В этом монастыре я сорок лет и до сих пор никак це привыкну видеть, как мужики и бабы, крестясь и шепча молитвы, на четвереньках подползают к иконе. Зрелище не для интеллектуалов. Отрыжка средневековья… Но матка боска. — Он наклонился ко мне и, дыша в ухо ароматом настоек, зашептал: — О, это совсем другое. Вам она не показалась, нет?

Старик не слышал, не мог слышать нашего разговора с сапером Корольковым, при нем мы об иконе вообще не говорили. Как только он догадался?

— Нет, отчего же, — дипломатично промямлил я. — Просто не разбираюсь я в иконах.

— Не понравилась, — упрямо твердил он, — Не понравилась и не могла понравиться, потому что вы ее не видели, потому что она не хотела вам показаться…

— Как это, не хотела показаться? — внезапно спросил Николаев, тихо возникший в дверях и слышавший последние слова. Он был прямо с улицы, на ресницах его сверкали растаявшие снежинки. — Как это так не показалась? — настаивал Николаев, и в узеньком карем глазу его, в том, который был поуже вследствие контузии, запрыгали веселые чертики. — Она не показалась нам, потому что мы безбожники, да? Как это несправедливо с ее стороны. Религиозные фашисты, у которых на пряжках ремней написано "С нами бог", хотели вон ее уничтожить, она им ничего не сделала. Безбожники, рискуя жизнью, ее спасают, а она им, видите ли, не желает показываться. Где же справедливость, святой отец? Наоборот, мы вправе рассчитывать на самый радушный прием с ее стороны… Кстати, у ваших евангелистов были более широкие взгляды, чем у вас, отец Сикст. Иисуса-то Христа, по их легенде, открыли иноземные волхвы, наверняка безбожники. Они ведь не были ни иудеями, ни, конечно, христианами, ибо христиан тогда не существовало. И потом волхвование — это самая безбожная профессия. Так ведь выходит по вашему святому писанию?

— А вы знаете святое писание?

— Знаю, — ответил Николаев.

Брат Сикст заерзал на стуле, поднялся.

— Пардон. Я должен поговорить с отцом-настоятелем, — сказал он.

— Сидите. У вас игумен — администратор что надо. Ему докладывать нечего. Ваши павлины к нему через каждые десять минут бегают информировать… Он в курсе…

Брат Сикст с видимым удивлением смотрел на безбожника, знакомого с религиозными легендами.

— На все воля всевышнего, — заявил он не очень уверенно.

— А тридцать шесть авиационных бомб, заложенных под алтарь, которые сейчас ваши монахи извлекают из-под собора, это тоже по его воле?

— Что, уже раскопали минный заряд?

— Раскопали. Обезвредили. Сейчас ваши павлины вытаскивают бомбы из-под алтаря. — И, обращаясь ко мне, Николаев пояснил: — Там их уж целый штабель лежит, этих бомб. Если бы взорвались, тут бы и кирпичей не собрать, Ух, молодец этот старый солдат. Я его данные записал.

— Так взрыва не будет? — сложив сухие руки на груди, наш собеседник, глядя на стоявший в нише стены крест, творил молитву. Потом снова попытался встать. — Нет-нет, об этом я должен доложить отцу-настоятелю сейчас же. Мы должны принести молитву. Как имя этого вашего солдата?

— Константин. Молитесь за раба божьего Константина, — усмехнулся Николаев. — Без него никакой бы бог вам не помог, и не видать бы вам вашей церкви. Мы этого Константина к ордену представим, а вы молитесь себе, вреда ему от этого не будет. Спасая вас, действовал по писанию: отдай живот свой за друзи своя… Или у вас, у католиков, этого в писании нету?

Последняя рюмка явно оказалась для святого отца лишней. Он как-то сбросил свою интеллектуальность, сидел, выставив из-под рясы тощие ноги в клоунских башмаках, добродушно улыбался и уважительно поглядывал на нас.

— Пардон, миль пардон, господа. Имею срочную физиологическую надобность.

Он вышел нетвердой походкой. Николаева монастырские наливки не взяли. У него был озабоченный вид. И в самом деле, несколько тонн бомб с неразряженными взрывателями лежат возле самой церкви. В госпитале — раненые немцы, а где-то там лесами идут и, может быть, подбираются к городу разбитые неприятельские части, которые мы видели с самолета. Связь только с комендатурой. И сил никаких, кроме тех ребят из танкового десанта, которых выделил нам комендант.

— О чем он тут тебе брехал? О чудесах каких-то? Хитрый, между прочим, старичина. А в общем-то симпатяга. Так о чем он?

Я рассказал. И когда Сикст, по-видимому, справив свою "физиологическую надобность", вернулся к столу, Николаев, глядя ему в глаза, спросил:

— Ну, святой отец, расскажите-ка, как ваша богоматерь показываться может.

К удивлению нашему, Сикст с готовностью встал.

— Пойдемте. Не берите шапки, через двор идти не придется.

Но все-таки мы пошли через двор, где, властвуя над всем, светил щедрый месяц. У главного храма трудились монахи. Сказав часовому пароль, мы открыли дверь и вошли в полутьму, освещенную десятками мерцающих свечей, выхватывающих из мрака пьедестал, на котором, сверкая драгоценным окладом, стояла знаменитая икона.

librebook.me


Смотрите также